АНГЕЛ НЕОБЪЯСНИМОГО

Эдгар Аллан ПО

Экстраваганца

     Был холодный ноябрьский вечер. Я только что покончил с весьма плотным обедом, в составе коего не последнее место занимали неудобоваримые французские трюфли, и теперь сидел один в столовой, задрав ноги на каминный экран и облокотясь о маленький столик, нарочно передвинутый мною к огню, на нем размещался мой, с позволения сказать, десерт в окружении некоторого количества бутылок с разными винами, коньяками и ликерами. С утра я читал "Леониды" Гловера, "Эпигониаду" Уилки, "Паломничество" Ламартина, "Колумбиаду" Барлоу, "Сицилию" Таккермана и "Диковины" Гризуолда и потому, признаю, слегка одурел. Сколько я ни пытался взбодриться с помощью лафита, все было тщетно, и с горя я развернул попавшуюся под руку газету.

     Внимательно изучив колонку "Сдается дом", и колонку "Пропала собака", и две колонки "Сбежала жена", я храбро взялся за передовицу и прочел ее с начала до конца, не поняв при этом ни единого слова, так что я даже подумал: не по-китайски ли она написана, и прочитал еще раз, с конца до начала, ровно с тем же успехом. Я уже готов был отшвырнуть в сердцах Сей фолиант из четырех листов завидных, который даже критики не критикуют, когда внимание мое остановила одна заметка.

     "Многочисленны и странны пути, ведущие к смерти, - говорилось в ней. Одна лондонская газета сообщает о таком удивительном случае. Во время игры в так называемые "летучие стрелы", в которой партнеры дуют в жестяную трубку, выстреливая длинной иглой, вставленной в клубок шерсти, некто зарядил трубку иглой острием назад и сделал сильный вдох перед выстрелом - игла вошла ему в горло, проникла в легкие, и через несколько дней он умер".

     Прочитав это, я пришел в страшную ярость, сам точно не знаю почему.

     "Презренная ложь! - воскликнул я. - Жалкая газетная утка. Лежалая стряпня какого-то газетного писаки, специалиста по сочинению немыслимых происшествий. Эти люди пользуются удивительной доверчивостью нашего века и употребляют свои мозги на изобретение самых невероятных историй, необъяснимых случаев, как они это называют, однако для мыслящего человека (вроде меня, добавил я в скобках, машинально дернув себя за кончик носа), для ума рассудительного и глубокого, каким обладаю я, сразу ясно, что необъяснимо тут только удивительное количество этих так называемых необъяснимых случаев. Что до меня, то я лично отныне не верю ничему, что хоть немного отдает необъяснимым.

     - Майн готт, тогда ты большой турак! - возразил мне на это голос, удивительнее которого я в жизни не слышал.

     Поначалу я принял было его за шум в ушах - какой слышишь иногда спьяну, но потом сообразил, что он гораздо больше походит на гул, издаваемый пустой бочкой, если бить по ней большой палкой; так что на этом бы объяснении я и остановился, когда бы не членораздельное произнесение слогов и слов. По натуре я нельзя сказать чтобы нервный, да и несколько стаканов лафита, выпитые мною, придали мне храбрости, так что никакого трепета я не испытал, а просто поднял глаза и не спеша, внимательно огляделся, ища непрошеного гостя. Однако никого не увидел.

     - Кхе-кхе, - продолжал голос, между тем как я озирался вокруг, - ты, ферно, пьян как свинья, раз не фидишь меня, федь я сижу у тебя под носом.

     Тут я и в самом деле надумал взглянуть прямо перед собой и действительно, вижу - против меня за столом сидит некто, прямо сказать, невообразимый и трудно описуемый. Тело его представляло собой винную бочку или нечто в подобном роде и вид имело вполне фальстафовский. Снизу к ней были приставлены два бочонка, по всей видимости, исполнявшие роль ног. Вместо рук наверху туловища болтались две довольно большие бутылки горлышками наружу. Головой чудовищу, насколько я понял, служила гессенская фляга, из тех, что напоминают большую табакерку с отверстием в середине.

     Фляга эта (с воронкой на верхушке, сдвинутой набекрень на манер кавалерийской фуражки) стояла на бочке ребром и была повернута отверстием ко мне, и из этого отверстия, поджатого, точно рот жеманной старой девы, исходили раскатистые, гулкие звуки, которые это существо, очевидно, пыталось выдать за членораздельную речь.

     - Ты, говорю, ферно, пьян как свинья, - произнес он. - Сидишь прямо тут, а меня не фидишь. И, ферно, глуп, как осел, что не феришь писанному в газетах. Это - нрафда. Все как есть - прафда.

     - Помилуйте, кто вы такой? - с достоинством, хотя и слегка озадаченно спросил я. - Как вы сюда попали? И что вы тут такое говорите?

     - Как я сюда попал, не тфвоя забота, - отвечала фигура. - А что я гофорю, так я гофорю то, что надо. А кто я такой, так я затем и пришел сюда, чтобы ты уфидел сфоими глазами.

     - Вы просто пьяный бродяга, - сказал я. - Я сейчас позвоню в звонок и велю моему лакею вытолкать вас взашей.

     - Хе-хе-хе! - засмеялся он. - Хо-хо-хо! Да федь ты не можешь!

     - Чего не могу? - возмутился я. - Как вас прикажете понять?

     - Позфонить не можешь, - отвечал он, и нечто вроде ухмылки растянуло его злобный круглый ротик.

     Тут я сделал попытку встать на ноги, дабы осуществить мою угрозу, но негодяй преспокойно протянул через стол одну из своих бутылок и ткнул меня в лоб, отчего я снова упал в кресло, с которого начал было подниматься. Вне себя от изумления я совершенно растерялся и не знал, как поступить. Он же между тем продолжал говорить:

     - Сам фидишь, лучше фсего тебе сидеть смирно. Так фот, теперь ты узнаешь, кто я. Фзгляни на меня! Смотри хорошенько! Я - Ангел Необъяснимого.

     - Необъяснимо, - ответил я. - У меня всегда было такое впечатление, что у ангелов должны быть крылышки.

     - Крылышки! - воскликнул он, сразу распалясь. - Фот еще! На что они мне! Майн готт! Разфе я цыпленок?

     - Нет, нет, - поспешил я его уверить, - вы не цыпленок. Отнюдь.

     - Тогда сиди и феди себя смирно, не то опять получишь от меня кулаком по лбу. Крылья имеет цыпленок, и софа в лесу имеет крылья, и черти с чертенятами, и главный тойфель, но ангелы крыльеф не имеют, а я - Ангел Необъяснимого.