ОСТРОВ ФЕИ

Эдгар Аллан ПО

     Nullus enim locus sine gemo est.

     Servius

     <Ибо нет места без своего духа-покровителя.

     Сервий (лат).>

     "La musique, - пишет Мармонтель в тех "Contes Moraux" <Moraux - здесь производное от moeurs и означает "о нравах">, которым во всех наших переводах упорно дают заглавие "Нравственные повести", как бы в насмешку над их истинным содержанием, - la musique est le seui des talents qui joiissent de lui- meme; tous les autres veulent des temoins" <Музыкальность - единственный талант, который довольствуется сам собою; все остальные требуют второго лица (фр.)>. Здесь он смешивает наслаждение, получаемое от нежных звуков, со способностью их творить. Талант музыкальный, не более всякого другого, в силах доставлять наслаждение в отсутствие второго лица, способного оценить упражнения в нем. И то, что он создает эффекты, коими вполне можно наслаждаться в одиночестве, лишь роднит его с другими талантами. Идея, которую писатель не то не сумел ясно выразить, не то принес в жертву присущей его нации любви к острой фразе, - несомненно, вполне разумная идея о том, что музыку самого высокого рода наилучшим образом можно оценить, когда мы совсем одни. С положением, выраженным таким образом, немедленно согласится всякий, кто любит музыку и ради ее самой, и ради ее духовного воздействия. Но есть одно наслаждение, еще доступное падшему роду человеческому, - и, быть может, единственное, - которое даже в большей мере, нежели музыка, возрастает, будучи сопутствуемо чувством одиночества. Разумею счастье, испытываемое от созерцания природы. Воистину человек, желающий узреть славу божию на земле, должен узреть ее в одиночестве. По крайней мере, для меня жизнь - не только человеческая, но в любом виде, кроме жизни безгласных зеленых существ, произрастающих из земли, - портит пейзаж и враждует с духом - покровителем местности. Говоря по правде, я люблю рассматривать темные долины, серые скалы, тихо улыбающиеся воды, леса, что вздыхают в непокойной дремоте, и горделивые, зоркие горы, на все взирающие свысока, - я люблю рассматривать их как части одного огромного целого, наделенного ощущениями и душою, целого, чья форма (сферическая) наиболее совершенна и всеобъемлюща; чья тропа пролегает в семье планет; чья робкая прислужница - луна; чей покорный богу властелин - солнце; чья жизнь - вечность; чья мысль - о некоем божестве; чье наслаждение - в познании; чьи судьбы теряются в бесконечности; чье представление о нас подобно нашему представлению об animalculae <микроскопических существах (лат.).>, кишащих у нас в мозгу, вследствие чего существо это представляется нам сугубо материальным и неодушевленным, подобно тому как. наверное, мы представляемся этим animalculae.

     Наши телескопы и математические исследования постоянно убеждают нас - невзирая на нужные рацеи наиболее невежественной части духовенства, - что пространство и, следственно, объем имеют важное значение для Всевышнего.

     Звезды движутся по циклам, наиболее годным для вращения наибольшего количества тел без их столкновения. Тела эти имеют в точности такую форму, дабы вместить наивозможно большее количество материи в пределах данной поверхности; а сама поверхность расположена таким образом, дабы разместить на ней большее количество насельников, нежели на той же самой поверхности, расположенной иначе. И бесконечность пространства - не довод против мысли о том, что бога заботит объем, ибо для его заполнения может существовать бесконечное количество материи. И так как мы ясно видим, что наделение материи жизненною силою является принципом, и, насколько мы можем судить, ведущим принципом в деяниях божества, то вряд ли будет логичным предполагать, будто принцип этот ограничивается пределами малого, где мы каждый день усматриваем его проявление, и не распространяется на великое.

     Если мы обнаруживаем циклы, до бесконечности вмещающие другие циклы, но все имеющие некий единый отдаленный центр коловращения - божество, то не можем ли мы по аналогии представить себе существование жизней в жизнях, меньших в больших, и все в пределах божественного духа? Коротко говоря, мы в своей самонадеянности заблуждаемся до безумия, когда предполагаем, будто человек в своей временной или грядущей жизни значит во вселенной больше, нежели те "глыбы долины", которые он возделывает и презирает, отказываясь видеть в них душу, лишь на том основании, что он действий этой души не замечал <Говоря о приливах, Помпонии Мела в своем трактате "De situ orbis" утверждает, что "или мир - огромное животное, или..." и т. д. (Прим. авт.)>.

     Эти и им подобные мысли всегда придавали моим раздумьям, когда я находился в горах или в лесах, на речном или на морском берегу, оттенок того, что будничный мир не преминул бы назвать фантастическим. Мои скитания по таким местностям были многочисленны, исполнены любознательности и часто велись в одиночестве; и любопытство, с каким я блуждал по многим тенистым, глубоким долинам или созерцал небеса, отраженные во многих ясных озерах, было любопытство, во много раз усугубленное мыслью о том, что я блуждаю и созерцаю один. Какой это насмешливый француз <Бальзак; передаю общий смысл - точных слов не помню. (Прим. авт.)> сказал относительно известного произведения Циммермана, что "la solitude est une belle chose; mais il faut queiqu'un pour vous dire que la solitude est une belle chose" <Одиночество - прекрасная вещь; но ведь необходимо, чтобы кто-то вам сказал, что одиночество - прекрасная вещь (фр.).>. Остроумие этой фразы нельзя отрицать: но подобной необходимости и нет.

     Во время одного из моих одиноких странствий по далекому краю гор, краю печально вьющихся рек и уныло дремлющих озер мне довелось набрести на некий ручей и остров. Порою июньского шелеста листвы я неожиданно наткнулся на них и распростерся на дерне под сенью ветвей благоухающего куста неизвестной мне породы, дабы предаться созерцанию и дремоте.

     Я почувствовал, что видеть окружающее дано было мне одному настолько оно походило на призрачное видение.

     По всем сторонам - кроме западной, где начинало садиться солнце, - поднимались зеленые стены леса. Речка, которая в этом месте делала крутой поворот, казалось, не могла найти выхода и поглощалась на востоке густой зеленой листвой, а с противоположной стороны (так представлялось мне, пока я лежал растянувшись и смотрел вверх) беззвучно и